Обо мнеОтзывыКонтакты
Система Orphus

Избранные темы
Новинки в моих статьях
Популярное в «Мои статьи»
Новые темы форума
Популярное на форуме
Голосование
Понравился ли Вам сайт?
 
Нация и гендер в визуальных репрезентациях военной пропаганды Версия в формате PDF Версия для печати Отправить на e-mail
Просмотров: 6092
Рейтинг: / 0
ХудшаяЛучшая 

 О.В. Рябов    

Исследование представляет собой попытку типологизации и анализа сюжетов военной пропаганды, которые могут быть объединены темой "Нация и гендер". Военная пропаганда широко использует гендерный дискурс в репрезентациях наций. Наша цель - проанализировать механизмы и функции включения гендерных образов, символов, метафор в дискурс военной пропаганды сквозь призму исследования двух проблем: во-первых, эксплуатация пропагандой гендерной идентичности мужчин и женщин в военной мобилизации; во-вторых, роль гендерного дискурса как оружия войны. Другая цель веб-страницы - создание своеобразной базы данных по проблеме; в настоящий момент она содержит около двухсот плакатов, карикатур, почтовых открыток российской и зарубежной пропаганды, относящихся к периодам наполеоновских войн, первой и второй мировых войн, гражданской войны в России, "холодной войны" (большинство из них вводится в научный оборот впервые).

 

Методология

 

Основная теоретическая посылка заключается в следующем - военный, гендерный и национальный дискурсы существуют не изолированно друг от друга; они формируют, поддерживают и корректируют друг друга. В работах последнего десятилетия отмечается, насколько значима роль гендерного дискурса в функционировании национальной идентичности (McClintock 1995; Yuval-Davis 1997). Идеи территории, границ, национального сообщества, государства, гражданства, подданных облекаются в образы "матери", "сыновей", "братьев" и т.д. Подобное обращение к гендерному дискурсу необходимо для легитимации нации, которая, во-первых, невозможна без убежденности в "вечности" национальной общности, ее укорененности в сакральном; та эссенциализация, которая имплицитно содержится в картине отношений между полами, переносится и на отношение к нации (Blom 2000). Во-вторых, сама идея национального сообщества выражает отношения родства; аналогия с семьей - тот элемент национального дискурса, который во многом определяет ценностную систему национальной мифологии, ее концепты и символы. В свою очередь, национальный и межнациональный дискурсы являются тем пространством, в котором создаются образцы мужественности и женственности.

 

Подобно тому, как нация не существует вне гендерного дискурса, она невозможна и без войны. История нации воспринимается в качестве, прежде всего, истории ее войн; войны же, во всяком случае, их репрезентации в дискурсе Модерности - это, в первую очередь, соперничество наций(Goldstein 2001). Поэтому образ врага представляет собой столь же необходимый элемент национальной мифологии, как, например, "родная земля", "золотой век", "герои" и др. (Smith 1996).

 

Мы разделяем точку зрения, согласно которой образ врага может быть рассмотрен как социальный конструкт (Aho 1994); он определяется не только реальными качествами соперничающей стороны, но и его функциями: во-первых, поддерживать идентичность социального субъекта, отделяя Чужих от Своих; во-вторых, доказать собственное превосходство (военное, нравственное, наконец, эстетическое) и тем самым способствовать победе над Врагом; в-третьих, упрочить внутренний порядок и провести символические границы в собственном социуме. Отмеченные функции этого образа обусловливают редукцию и референцию составляющих его черт. Враг должен порождать чувство опасности, вызывать убежденность в моральной правоте Своих и неправоте - Чужих. Гнев, отвращение, безжалостность - еще один "кластер" чувств, который призван вызывать образ врага; это предполагает использование такого пропагандистского приема, как дегуманизация Врага. Наконец, Враг должен быть изображен достаточно слабым и комичным, чтобы Своих не покидала уверенность в том, что победа неизбежна (Aho 1994; Frank 1967; Keen 1986; Rieber, Kelly 1991; Harle 2000). Далее нам предстоит разобраться, как эти функции образа врага реализуются при помощи гендерного дискурса.

 

 

Гендерный дискурс и военная мобилизация

 

Война невозможна без использования гендерной идентичности как мужчин, так и женщин. Ее привлекательность связана с тем значением, которое имеет гендерный компонент в структуре идентичности индивида (Goldstein 2001).

 

Согласно т.н. капиллярной теории власти, власть осуществляется не только через прямое насилие, но также через идентичность и дискурс (Фуко 1996). Скрытая логика, лежащая в основе дискурса военной пропаганды, может быть представлена в виде следующей импликации: "если ты настоящий мужчина, то ты должен поддерживать военные акции и принимать в них активное участие…". Таким образом, апелляция к гендерной идентичности индивида представляет собой тот элемент дискурса военной пропаганды, который устанавливает взаимосвязь между отношением к войне, с одной стороны, и определенными моделями маскулинности и феминности, с другой. В практиках "нормализации" военной пропаганды быть "настоящим мужчиной" означает быть воином; все же прочие стороны маскулинности определяются как нечто второстепенное, маргинальное к военности. "Маскулинность и военность" - это первый сюжет мобилизационного дискурса пропаганды, на котором мы считаем необходимым остановиться (СЮЖЕТ 1) - при том, что и другие сюжеты военной пропаганды в большей или меньшей степени связаны с этим.

 

Воин

Что делают в это время женщины, точнее, символические женщины? Они борются за мир. Здесь уместно привести несколько парадоксальную, на первый взгляд, мысль о том, что когда женщины борются за мир, они работают на войну (Goldstein 2001). Ход рассуждений пропагандистского дискурса в этом случае приблизительно следующий: если и только если ты женщина, то ты борешься за мир; если ты мужчина, то ты не женщина; если ты борешься за мир, то ты не мужчина; если ты мужчина, то ты за войну, за жесткость и т.д. Таким образом, маркировка миролюбия как женского (то есть, не-мужского) еще больше гендерно дифференцирует войну и мир; антивоенная пропаганда женского миролюбия укрепляет позиции сторонников войны.

 

Несмотря на столь определенную маркировку войны как маскулинного и мира как феминного, женские роли на войне многообразны, и война так же не возможна без символических женщин, как не существует она и без символических мужчин. Мы постараемся, используя существующие типологии женских ролей в культурных сценариях войны (например, Goldstein 2001), предложить собственный вариант классификации сюжетов.

 

Во-первых, военные плакаты включают в себя изображения страданий Своих женщин, апеллируя тем самым к гендерной идентичности Своих мужчин, к их роли "защитника" (Yuval-Davis 1997). (СЮЖЕТ 2).

 

Жертва

Особый модус подобных визуальных репрезентаций связан с созданием картин бесчестья или сексуального насилия, которым Свои женщины подвергаются со стороны Врага-мужчины. (СЮЖЕТ 3).

 

Насилие

Ниже приведены примеры пропаганды, на которых выразительно показано действие подобного мобилизационного механизма.(СЮЖЕТ 4).

 

Защитник

Во-вторых, женщины символизируют "нормальное" место, куда солдат возвращается после боев (Goldstein 2001). В связи с этим исключительное значение в пропаганде приобретает образ верной подруги и жены. Соответственно, одной из задач контрпропаганды становится попытка посеять сомнения у вражеских солдат в надежности "тыла"(СЮЖЕТ 5).

 

Верность и измена

В-третьих, матери, жены, возлюбленные благословляют мужчин, легитимируя тем самым их участие в войне. (СЮЖЕТ 6).

 

Благословение

В-четвертых, женщины служат воплощением чувств сострадания и жалости, которые нация испытывает по отношению к павшим и раненым на поле боя. (СЮЖЕТ 7).

 

Сострадание

В-пятых, они выступают в качестве некой награды, которую получают настоящие мужчины. Лучшие женщины любят тех, кто хорошо воюет, выдавая тем самым мужчинам своеобразный сертификат подлинной мужественности. (СЮЖЕТ 8).

 

Награда

В-шестых, напротив, женщины ставят под сомнение маскулинность тех мужчин, которые не принимают участие в войне или ведут себя недостойно. (СЮЖЕТ 9).

 

Сомнение в мужественности

Другой вариант подобных апелляций к мужской идентичности использует идею мужского братства; мужчины призывают адресата мобилизационной пропаганды стать "нормальным", таким "как все", присоединившись к армии. (СЮЖЕТ 10).

Братство

 

3. ГЕНДЕРНЫЙ ДИСКУРС КАК ОРУЖИЕ ВОЙНЫ

 

 

Гендерный дискурс может быть рассмотрен как форма "символического насилия" (П. Бурдье) над внешними и внутренними Врагами (Bourdieu, 1998, p.103). Гендерный дискурс представляет собой способ символической организации мира в бинарных оппозициях, части которых ассоциируются с мужским и женским полами (Cohn, 1993, p.230). Наряду с прочими идентификаторами, он исполняет роль механизма включения/исключения, конструирующего символические границы между сообществами (Cohen, 1985). Отношение между Своими и Чужими составляет ядро коллективной идентичности, и образы гендерного порядка Своих и Чужих представляют собой один из важных интегрирующих/дифференцирующих признаков. При этом первый, как правило, репрезентируется в качестве нормы, в то время как второй - в качестве девиации (Свои мужчины - самые мужественные, Свои женщины - самые женственные и так далее). Таким образом, при помощи гендерного дискурса утверждаются и подтверждаются отношения неравенства и контроля.

 

Так, в антигерманской пропаганде Первой мировой войны Свои женщины воплощают "нормальную", "женственную" женственность, в то время как немки - жестокость и бессердечие; достаточно активно эксплуатируется идея непривлекательности немецких женщин. Подобный прием используется также в антисоветском дискурсе; в пропаганде "холодной войны" доказывалась, что "противоестественность социализма" в социальном отношении не может не порождать его ненормальности и в плане гендерных отношений (в частности, использовались имеющие глубокие исторические корни обвинения коммунистов в стремлении разрушить моногамную семью и "обобществить женщин"). В свою очередь, идея девиантности "буржуазного Эроса" - один из элементов советской пропаганды. Предметом критики становятся такие элементы гендерного порядка, как идеалы мужественности и женственности, отношения между полами, положение женщины, особенности сексуального поведения, устои буржуазной семьи (Riabova, Riabov 2002). (СЮЖЕТ 11).

 

Свои и Чужие: женственность

Создание картин тотальной инаковости капиталистического строя требовало включение в образ врага не только мужчин, но также женщин и детей. Идея о девиантности воспитания детей призвано "эссенциализировать" противоречия между Своими и Чужими, показать их сущностный и неустранимый характер. (СЮЖЕТ 12).

 

Свои и Чужие: семья

Наконец, в качестве девиантной репрезентируется мужественность Чужих. Свои - это настоящие мужчины, хотя критерии этой мужественности могут быть различные, и эти различия определяются не только особенностями той или иной культуры, того или иного исторического периода, но и гибкостью, пластичностью содержания самих гендерных концептов, которую пропаганда использует в собственных целях. Следует принимать во внимание гетерогенность маскулинности, иерархию различных ее типов (Connell 1995), причем доминирующая маскулинность далеко не всегда включает в себя маскулинные качества в "экстремальной" степени развития (Niva 1998). В пропагандистском дискурсе превосходство собственной маскулинности эксплицируются через эстетические и моральные преимущества; активно используются каноны телесности. Например, в российской пропаганде эти цели достигались через противопоставление репрезентаций "русского богатырства" и "западного рыцарства". (СЮЖЕТ 13).

 

Свои и Чужие: мужественность

Гетерогенность национальной идентичности обусловливает существование не только внешних, но и внутренних Врагов, причем эти образы взаимосвязаны и взаимообусловлены. Соответственно, инаковизация Внутренних Чужих также достигается при помощи отмеченных выше черт гендерного дискурса. (СЮЖЕТ 14).

 

Внутренние Чужие

Другой формой символического насилия, преследующей те же цели - проведение границ и установление иерархий, внешних и внутренних - является гендерная метафоризация, сопровождаемая переносом смыслов, заложенных в оппозиции "мужское - женское", на объекты, с полом не связанные (нации, социальные группы, политические институты и др.) (Кирилина 1999). Среди этих смыслов - гендерная асимметрия, что позволяет при помощи гендера создавать и поддерживать властные отношения; при этом иерархия мужественности и женственности как ценностей оказывает влияние на иерархию социальных субъектов, маркировка которых как женственных или мужественных влечет за собой атрибутирование им соответствующих качеств и соответствующего символического капитала. Поскольку гендер используется для обозначения доминирования, постольку феминизация образа врага и маскулинизация Своих - обычный прием военной пропаганды. При этом соперничество на международной арене облекается в форму соревнования в маскулинности, чем объясняется широкое вовлечение в дискурс международных отношений гендерных и сексуальных метафор, использующих самые разнообразные аспекты взаимоотношений полов (СЮЖЕТ 15).

 

Гендерная метафора

История военной пропаганды знает различные способы символической демаскулинизации соперника (см.: Cohn 1993; Hooper 2001; Goldstein 2001: 356-362). Так, достаточно традиционным является пропагандистский сюжет, когда Свои женщины оказываются сильнее неприятельских мужчин. (СЮЖЕТ 16).

 

Демаскулинизация Чужих-1

Другой вариант подобной демаскулинизации, обвиняющей Врага в немужском поведении - изображение его прячущимся за женскими спинами (или под женской юбкой). (СЮЖЕТ 17).

 

Демаскулинизация Чужих-2

Как известно, одним из приемов легитимации власти является использование идеи иерогамии, священного брака Правителя и Земли, известной в политической мифологии с древнейших времен (Kantorowicz 1957). Соответственно, сомнения в способности Врага выполнять подобную роль служат делегитимации его политического порядка. (СЮЖЕТ 18).

 

Иерогамия

В концептуализации отношений между нациями или между культурами широко используется атрибутирование маскулинных черт Своим и феминных - Чужим. Эксплуатация пропагандой утверждений о женственной природе Врага - тенденция, достаточно хорошо исследованная на примере военного, политического, межкультурного дискурсов (СЮЖЕТ 19).

 

Феминизация Чужих: слабость

В частности, это было отмечено в постколониальных исследованиях, в том числе в труде Эдварда Саида "Ориентализм" (Said 1978), к публикации которого обычно возводят появление этой отрасли знания. При этом, заметим, изображение Врага в женском облике может преследовать цель порождать не только ощущение собственной силы и уязвимости соперника, но и чувство страха перед его силой, коварством и непредсказуемостью(СЮЖЕТ 20).

 

Феминизация Врага: страх

Помимо феминизации Врага, в пропаганде достаточно распространена и противоположная тенденция, а именно изображение собственной нации в женском облике (например, Rickards 1968; Эдмондсон 2003). Ряд сюжетов, связанных с подобной аутофеминизацией, актуализирует женственные жертвенность, слабость, уязвимость собственной нации. Женские фигуры воплощают страдание всей нации, благословляют мужчин на участие в войне, на защиту своей страны или символизируют горе и скорбь Родины (СЮЖЕТ 21).

 

Феминизация Своих: страдание

Еще один модус маскулинизации Чужих преследует цель обосновать собственное моральное превосходство при помощи атрибутирования себе феминных качеств. Викторианская парадигма женственности предполагала интерпретацию нравственности (отождествляемой, в первую очередь, с бескорыстием и жертвенностью) как феминного (Elstain 1981); репрезентации собственной страны при помощи образов непорочных женщин - обычный прием военной пропаганды, призванный убедить в чистоте намерений своей державы и справедливом характере войны с ее стороны (Mosse 1985). (СЮЖЕТ 22).

 

Феминизация Своих: чистота

Наконец, женские фигуры призваны олицетворять силу нации и свидетельствовать о ее военном превосходстве: они не только вдохновляют мужчин на борьбу, но сами оказываются в центре событий, обнаруживая воинскую доблесть. Этот модус "аутофеминизации" предполагает использование таких смысловых оттенков образа женственности, как сила, власть, мудрость, ассоциируемые в первую очередь (но не только) с фигурой матери.(СЮЖЕТ 23).

 

Феминизация Своих: победа

Отмеченные выше закономерности, по всей вероятности, достаточно универсальны. Многообразие смыслов, заключенных в концептах маскулинного и феминного, требует учитывать "инструментальный", ситуативный, подвижный характер представлений о мужском и женском, их контекстуальную обусловленность. Вместе с тем необходимо принимать во внимание особенности использования пропагандой гендерного дискурса, связанных с вариативностью представлений о маскулинности и феминности в различных культурах. Кроме того, следует учитывать гибридные формы гендерной метафоризации, порожденные определенной "асимметричностью" развития различных культур в эпоху Модерности и делением человечества на Запад и "Все Остальное" (Hall 1992). Особое значение имеет то, что "Запад" в этот период выступает в качестве универсального референта, репрезентируя себя при этом как "стопроцентно" маскулинную культуру. В подобных условиях все не-западные культуры - включая и русскую - вынуждены определяться по отношению к этой норме, избирая самые разнообразные дискурсивные стратегии поисков национально-культурной идентичности. Это может порождать своеобразную аутофеминизацию не-западных культур как форму "колониальной мимикрии" (Bhabha 1994). На наш взгляд, именно в этой перспективе должны быть рассмотрены такие специфические феномены гендерных отношений отечественной культуры, как "миф о русской женщине" (Рябов 2000), идея женственности России и сам концепт Матушки-Руси (Рябов 2001; Riabov 2004).


БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

  • Кирилина А.В. Гендер: лингвистические аспекты. М., 1999.
  • Рябов О.В. Миф о русской женщине в отечественной и западной историософии // Филологические науки. 2000. № 3. С. 28-37.
  • Рябов О.В. "Матушка-Русь": Опыт гендерного анализа поисков национальной идентичности России в отечественной и западной историософии. М.: Ладомир, 2001.
  • Фуко М. Воля к истине: По ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. М., 1996
  • Эдмондсон Л. Гендер, миф и нация в Европе: образ матушки России в европейском контексте Пол. Гендер. Культура: Немецкие и русские исследования. Ред. Э. Шоре, К. Хайдер. Вып 3. М.: РГГУ, 2003. С. 135-162.
  • Aho J.A. This thing of darkness: a sociology of the enemy. Seattle, 1994
  • Bhabha H. K. The location of culture. London: New York: Routledge, 1994.
  • Blom I. Gender and Nation in International Comparison // Gendered Nations: Nationalisms and Gender Order in the Long Nineteenth Century. Ed. I. Blom, K. Hagemann, C.Hall. Oxford; New York, 2000.
  • Bourdieu P. Practical reason: on the theory of action. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1998.
  • Cohen A. P. The symbolic construction of community. Chichester: E. Horwood; London; New York: Tavistock Publications, 1985. 128 c.
  • Cohn C. " Wars, Wimps, and Women: Talking Gender and Thinking War." // Gendering War Talk. Eds. M. Cooke, A. Woollacott. Princeton. N.J.: Princeton University Press, 1993.
  • Connell R.W. Masculinities. Berkeley: University of California Press, 1995. 295 c. Frank J.D. Sanity and survival: Psychological aspects of war and peace. New York: Random House, 1967
  • Elstain J.B. Public Man, Private Woman: Women in social and political thought. Princeton. N.J.: Princeton University Press, 1981
  • Goldstein J.S. War and gender: How gender shapes the war system and vice versa. Cambridge: Cambridge University Press, 2001;
  • Hall S. The West and the Rest: Discourse and power // S. Hall, B. Gieben (eds.). Formations of modernity. Cambridge: Polity/Open University, 1992. P. 276-332.
  • Harle V. The enemy with a thousand faces: The tradition of the Other in Western political thought and history. Westport, 2000.
  • Hooper Ch. Manly states: masculinities, international relations, and gender politics. New York: Columbia University Press, 2001;
  • Kantorowicz E.H. The King's Two Bodies: A Study in National Political Theology. Princeton, 1957
  • Keen S. Faces of the enemy: reflections of the hostile imagination. San Francisco, 1986;
  • McClintock A. Imperial Leather: Race, Gender, and Sexuality in the Colonial Conquest. New York: Routledge, 1995.
  • Gender Ironies of Nationalism: Sexing the Nation. T. Mayer (ed.). London; New York: Routledge, 2000.
  • Mosse G. L. Nationalism and Sexuality: Middle-Class Morality and Sexual Norms in Modern Europe. London, 1985.
  • Niva S. Tough and tender: new world order masculinity and the Gulf War // The "Man" Question in International Relations / Eds. M. Zalewski, J. Parpart. Boulder, 1998.
  • Riabov O. Gendering Russianism: "Mother Russia" in the Western Philosophy of History // Gender Studies, Gender Boundaries, and Gender Critique in Russia and East Europe / ed. Jane G. Harris (New York: M.E. Sharpe, edp 2004).
  • Riabova T., Riabov O."U nas seksa net": Gender, Identity, and Anticommunist Discourse in Russia // State, Politics, and Society: Issues and Problems within Post-Soviet Development. Ed. Markarov, A. Iowa: Center for Russian, East European, and Eurasian Studies, the University of Iowa, 2002. P. 29 - 38.
  • Rickards M. Posters of the First World War. New York, 1968.
  • Said E. W. Orientalism. New York: Pantheon Books, 1978. 368 c.
  • Smith A. The Ethnic Origin of Nations. Oxford, 1986.
  • Steans J. Gender and International Relations : An Introduction. New Brunswick, N.J.: Rutgers University Press, 1998.
  • Yuval-Davis N. Gender & Nation. L., 1997.

© Copyright. О.В. Рябов. 2003.
Работа над проектом велась при поддержке программы JFDP при Американских Советах по международному образования (ACTR/ACCELS). В основу страницы положен материал лекции автора, состоявшейся 22 мая 2003 года в Харьковском Центре гендерных исследований.

 


 

Источник: О.В.Рябов, Нация и гендер в визуальных репрезентациях военной пропаганды

 


 

Опубликовано на www.vakurov.ru
28.11.2010
Последнее обновление ( 29.12.2010 )
Просмотров: 6091
< Пред.   След. >
 
Духом зла является отрицание жизненной силы путём страха. Только смелость может спасти нас от страха. Если мы не идём на риск, то совершаем насилие над смыслом жизни.
Карл Густав Юнг (1875 – 1961)
Просмотров: